Привожу отрывок из любимой книги. Первый раз прочитала еше студенткой, вкусы не меняются с возрастом, по крайней мере у меня
Не знаю, почему так получается,
но я, безродный степной волк, одинокий враг мещанского мира,
живу всегда в самых что ни на есть мещанских домах, это моя
старая слабость. Не во дворцах и не в пролетарских домах, а
неукоснительно в этих благопристойных, скучнейших, содержащихся
в безупречном порядке мещанских гнездах, где попахивает
скипидаром и мылом, где пугаешься, если услышишь, что дверь
парадного громко хлопнула, или если войдешь в грязных ботинках.
Я люблю эту атмосферу, несомненно, со времен детства, и моя
тайная тоска по какому-то подобию родины снова и снова
безнадежно ведет меня этими старыми, глупыми путями. Да и
нравится мне контраст между моей жизнью, моей одинокой, не
знающей любви, затравленной, донельзя беспорядочной жизнью и
этой семейно-мещанской сферой. Я люблю вдыхать на лестнице этот
запах тишины, порядка, чистоты, благопристойности и
обузданности, запах, в котором всегда, несмотря на свою
ненависть к мещанству, нахожу что-то трогательное, люблю
переступать затем порог собственной комнаты, где все это
кончается, где среди нагроможденных книг валяются окурки сигар
и стоят бутылки из-под вина, где все неуютно, все в беспорядке
и запустенье и где все -- книги, рукописи, мысли -- отмечено и
пропитано бедой одиноких, трудностью человеческого бытия,
тоской по новой осмысленности человеческой жизни, утратившей
смысл.
И вот я миновал араукарию. На втором этаже этого дома
лестница проходит мимо маленькой площадки перед квартирой,
которая несомненно еще безупречнее, чище, прибранное, чем
другие, ибо эта площадочка сияет сверхчеловеческой
ухоженностью, она -- маленький светящийся храм порядка. На
паркетном полу, ступить на который боишься, стоят здесь две
изящных скамеечки, и на каждой -- по большому горшку, в одном
растет азалия, в другом -- довольно-таки красивая араукария,
здоровое, стройное деревце, совершенное в своем роде, каждая
иголочка, каждая веточка промыта до блеска. Иной раз, когда
знаю, что меня никто не видит, я пользуюсь этим местом как
храмом, сажусь над араукарией на ступеньку, немного отдыхаю,
складываю молитвенно руки и благоговейно гляжу вниз, на этот
садик порядка, берущий меня за душу своим трогательным видом и
смешным одиночеством. За этой площадкой, как бы под священной
сенью араукарии, мне видится квартира, полная сверкающего
красного дерева, видится жизнь, полная порядочности и здоровья,
жизнь, в которой рано встают, исполняют положенные обязанности,
умеренно весело справляют семейные праздники, ходят по
воскресеньям в церковь и рано ложатся спать.
|
|
