....А в отношении России Вы не правы. Все ведь знают что народ этой страны пожалуй самый нравственный, морально чистый, духовный, образованный, по сравнению с другими странами.
Поэтому, даже выехав в длительную командировку в Канаду, большинство здешних участников хотят вернуться обратно в Россию, подкопив деньжат конечно, да и запасясь канадским гражданством...Trail
.....Еще мне в Америке нравится, очень нравится, отношение к животным, и к диким, и к домашним. У нас, например, в околотке прижилась лиса. Встречала её не раз, трусящую через дорогу, с неспешной, надменной царственностью, хвостом роскошным помахивая,
так машины шеренгой выстраивались, пока она на обочину наконец не вступит. А сонмы гусей, слетающих из Канады на зимовку к нам в Колорадо? Опять же, никто их, обнаглевших, гигантских, как птеродактили, не вспугнёт. Природа – святое, божественное. Что ли ученики-последователи Спинозы, упорно, века назад, доказывающего божественный промысел во всём, что нас, людей, окружает, собрались здесь, со мной теперь рядом? Что ли, только пересекши океан, я нашла своё, от рождения близкое, внятное?
Здесь принято, похвально брать собак, кошек, из шелтеров, то есть брошенных, как правило, беспородных. И холить их, лелеять. А в Москве, на нефтяных долларах распухшей, в данный момент, по приблизительным подсчётам, более 20 тысяч бродячих, одичавших сбившихся в стаи псов. И не только дворняжек, но и породистых, хозяевами выгнанных. Кто же на самом-то деле одичал? Считаю, люди. И причины искать им надо в себе. В условиях собственного существования, с которыми они в очередной раз раболепно, по-скотски смирились.
На посиделках в одной из переделкинских дач Петя, театральный режиссёр, сын известного, в эпоху, навсегда в никуда канувшую, драматурга, произнёс, как бы ни к кому не обращаясь:“Ну а что бы я, например, делал в Нью-Йорке? В таксисты что ли идти?” Я отреагировала: “У таксистов тоже сильная конкуренция, не так просто устроиться, тем более в Нью-Йорке.” Повисла пауза, но, внимание на такой сигнал не обратив, продолжила про Андрея, устроившегося продавцом в магазин, обувной, а потом ювелирный. И полное ошеломление. Марина, жена Пети, аж вскрикнула: “Андрюшенька, бедненький, какое унижение!”
Унижение? А видеть, как на ваших глазах вырубают лес, и не посметь даже пикнуть, разве не унижение? Не унижение получать за режиссёрскую, актёрскую, журналистскую или еще какую-либо работу такие крохи, что предпочтительнее вовсе ничего не делать, существуя на ренту от сдаваемых в аренду либо московских квартир, либо вот этих дач? Не унижение от страха дрожать, что кто-нибудь настучит в налоговую службу, ведь ренту вы получаете наликом и никаких налогов с неё не платите? Не унижение жить в стране, где вас снова обдурили, с бесцеремонной наглостью, не сомневаясь, что вы всё сглотнёте, потому что рабы, и осознать даже не способны собственного унижения?
Унижение? А вы, полагали, что нас в Америке ждали, раскрыв объятия и скатерть-самобранку расстелив? И мы так ловко всё рассчитали, заведомо всё учли, спланировали, приехав из Женевы в девяностом, начав сразу же заново, капитально благоустраивать половину отцом мне завещанной дачи, построив кирпичный, на двух уровнях гараж, отдельный домик для гостей, растратив и деньги, и силы, исключительно по подсказе не иначе как дьявольской, вражеской, от прочих, честных сограждан сокрытой, через три года, с двумя чемоданами, снова в Женеву, на шестимесячный контракт, отбыли, а дочку, шестнадцатилетнюю, одну, отправили учиться в Нью-Йорк?
Ну да! Мы для того завезли из Швейцарии черт-те знает сколько всякой всячины, от сантехники до мешков с семенами газона, – доставка багажа международной организацией, где Андрей работал, по контракту оплачивалась, – чтобы всё это бросить, оставить в подвале гнить, разворовываться?
Нет, ошибаетесь, мы не пифии, Мы – простофили. Мы собирались тут укорениться, основательно, добротно. Но и самый высокий забор от того, что его окружало, подступало к калитке, не спасал. Андрей с той поляны, где теперь новорусские коттеджи понастроены, регулярно, еженедельно собирал и увозил на тачке битые бутылки, консервные банки и прочие радости, оставляемые после пикников соотечественниками, так вот резвящихся на лоне природы. И нам их было не переделать, и им нас. Борьба на износ, кто раньше сдастся. Сдались мы.
Давно, еще в Женеве, Шимон Маркиш, профессор кафедры славистики женевского университета, отца которого, поэта Переца Маркиша, расстреляли при Сталине вместе с другими, обвиняемыми в сионизме писателями, в ответ на мои беспокойства по поводу дачи, тогда ощущаемой, воспринимаемой живым, оставленным без надзора существом, сказал, с раздражением при его деликатности неожиданным: “Да что вы, Надя, себя изводите попусту, понапрасну? Дом человека там, где он живёт. Продайте дачу и успокойтесь, замерзли ли у вас там трубы, лопнули ли, снесло ли ураганом крышу, не ваша забота. Продайте. Дом не фетиш, а просто жильё, содержавшееся в порядке теми, кто в нём находится. Всё, и ничего более.”
Я тогда удивилась, возмутилась: продать дачу, родовое гнездо?! Да не родовое, стать родовым не успело, не потянуло, тем моя родина и характерна, что преемственность там во всём, и в материальном, и в духовном, перерубается из колена в колено. Немногим удавалось в привычном, дотлевая, доживать. Но тлеть, рыпнуться не смея, парализованными вечным страхом, в гены проникшим, это что, это как, это жизнь?
Нужны конкретные, личные мотивы? Они давно уже лейтмотивы, в поколениях накапливаемые, но для большинства так и нереализуемые. Что держит? Да многое, конечно. Деда моего, в ссылку при царе отправленного, к меньшевикам, Сталиным разгромленным, принадлежавшего, удержало. Отца удержало. Мне ли их осуждать? Но есть еще и объяснение: в нации дремлющее и при казарменном социализме закрепившееся безропотное, под давлением, смирение. Существование в зоопарке, в клетке, с регулярной кормёжкой-баландой, даже у свободолюбивых хищниках инстинкты, природой заложенные, притупляет. При побеге из зоопарка, пока служители-надзиратели нарушителя ловят, из клеток общий, согласный, вопль. “Поймайте, верните, спасите! Ведь он, она, они там погибнут!” Те, кто в клетках, руководствуются наилучшими побуждениями. В искренности, вот такой, и тех, кто устраивал мне, нам с мужем, отходную в Переделкино, не сомневаюсь. Но искренность не всегда однозначна. Они так считали, им так внушили, не догадываясь, что нас с ними разделяет. А объяснить это словесно нельзя.
Пока дача стояла, за мной числясь, проходящие мимо, возможно, роняли: Кожевникова еще за границей? Вернётся, никуда не денется.” Их что ли утешало, что и я никуда не денусь. Как и они.
Дача служила будто гарантом моего, пусть незримого, среди них присутствия, и, что важнее, правильности их позиции – принятия, покорного сживания с тем, с чем на самом деле сживаться нельзя.
Во мне-то, как я есть, они не нуждались, нисколько. Меня олицетворяла именно дача – баланс, необходимый в их мироощущении, пассивном, инертном, с пугливостью отвергающем любой риск.
Патриотизм? Да увольте. Они не в стране жили, не в стране остались, а за своими заборами, в ветшающих, не ими, а родителями их возведённых одноэтажных или двухэтажных постройках. В условиях и при возможностях, в пух и прах разлетевшихся под напором очередной новизны. Очередной, в России бесперебойно поставляемой, алчной, беспринципной голытьбы.
Когда только-только на поверхность всплывший слой опять срезается, ну что, кто в итоге остаётся? Пример. С малолетства, в переделкинский лес мы с отцом отправлялись по грибы. В основном сыроежки, опята, если белые попадались– экстаз. Папа раскрывал перочинный нож, и, на коленях, со всеми предосторожностями, срезал ножку. Не дай бог потревожить, нарушить грибницу. Я, добычу найдя, его окликала, себе, в азарте, не доверяя. И удовольствие доставляло тщательность, трепетность движений его рук, особенно левой, ранением на войне повреждённой, с раздолбленными осколками пули косточками. Страна. Я бы хотела видеть её вот такой, бережно, свято охраняемой. Но, извините, не вижу.
От переделкинских, напоследок, наших прощаний, со всем, со всеми, фотография осталась. Сижу в застолье на даче у кого-то, пригорюнившись, закручинившись, как пожилая Алёнушка у пруда, где, в интерпретации патриотического Васнецова, утоп её любимый братик Иванушка. И утоп. В сказке только воскрес. Но в сказке лишь.
И знаю, помню, о чем думала тогда: домой хочу. Домой. Ну пусть, как Шимон Маркиш выразился, просто в своё жильё, которое надо и можно содержать в порядке.Надежда Кожевникова-отрывок из её статьи в альманахе "Лебедь"
|
|
